История Древней Греции

Битва при Левктрах и демократическое движение в Пелопоннесе

Мирный договор 371 г. до н. э. имел, однако, большой дефект: руководящие деятели конгресса в Спарте — глава афинской делегации Каллистрат и спартанский царь Агесилай — мало считались с реальными условиями в Греции, сложившимися в последние десятилетия. Они все еще представляли себе, что «греческую колесницу», как выразился 100 лет назад Кимон, везут лишь два коня — Афины и Спарта и вся политика сводится к взаимным отношениям этих двух греческих государств.

А между тем поставившие свою подпись среди прочих афинских союзников «фиванцы» (в такой форме Беотийский союз фигурировал и в учредительном акте афинской симмахии 377 г. до н. э.) за последние годы успели создать мощное государство, по своей силе и значению уже не уступающее прежним объединениям греческих городов. Если верить Плутарху, лишь Эпаминонд во время прений на конгрессе, «видя, что все прочие пресмыкаются перед Агесилаем, один решился открыто выступить с речью, посвященной не только интересам фиванцев, но общему благу всей Греции». «Мир, чтобы быть прочным, — заявлял он, — должен быть основан на принципах равенства и справедливости».

Соответственно этому он вместе со своими товарищами потребовал изменения подписи «фиванцы» на «беотийцы», т. е. официального признания нового Беотийского государства. Это вызвало резкое возражение Агесилая, которого поддерживали, по-видимому, афинские послы, так как Афины начинали уже опасаться нового соперника. «Агесилай задал Эпаминонду вопрос, — рассказывает Плутарх о происходившей при этом словесной дуэли между главами двух государств, — считает ли он правильным с точки зрения всеобщего равенства и справедливости, чтобы беотийские города пользовались автономией.

Эпаминонд, не задумываясь и не смущаясь, ответил Агесилаю вопросом же, считает ли тот справедливым, чтобы и города Лаконики получили автономию. Тогда Агесилай в страшном гневе вскочил с места и потребовал, чтобы Эпаминонд заявил определенно, предоставят ли фиванцы автономию беотийским городам. Эпаминонд таким же образом спросил его, предоставят ли спартанцы автономию городам Лаконики. Агесилай был возмущен и охотно ухватился за удобный предлог для того, чтобы вычеркнуть фиванцев из списка заключивших мирный договор и объявить им войну». Таким образом, Беотийский союз оказался по-прежнему в состоянии войны со Спартой.

Но мирный договор 371 г. до н. э. игнорировал и другое новое крупное государство, возникшее по соседству с Беотией, — Фессалию. В этой обширной хлебородной области Греции, единственной вывозившей хлеб, в конце V в. до н. э. наблюдается значительное развитие ремесел и торговли. Многие из ее крупных земледельческих поселений, как Лариса, Феры, Фарсал, Краннон, превращались в торгово-промышленные центры, начавшие чеканить свою монету. Ее гавань Пагасы сделалась известным по всей Греции пунктом хлебного вывоза и работорговли.

Подъем хозяйства Фессалии делал невозможным сохранение в прежних формах господства родовой аристократии — Алевадов, Скопадов, Эхекратидов и других ее земельных магнатов, опиравшихся на свои родовые конные дружины. По-видимому, при поддержке растущего городского демоса стали поднимать восстания покорные прежде пенесты, порабощенное и прикрепленное к земле сельское население (в одном из таких восстаний, по сообщению Ксенофонта, участвовал Критий, ученик Сократа, знаменитый впоследствии глава правительства Тридцати тиранов в Афинах). Обложенные тяжелой данью периэки — мелкие пограничные племена долопов, магнетов и др.,— готовы были присоединиться к любому иноземному завоевателю — Македонии, Спарте или Афинам, — появлявшемуся в Фессалии или вмешивавшемуся в ее дела.

На этой почве обострявшихся социальных отношений правление родовой фессалийской аристократии начинало сменяться режимом тирании. Фессалийские тираны были выходцами из незнатных семей и объединяли вокруг себя все оппозиционные элементы родовой аристократии. Так, тирану города Фер — Ликофрону уже в 390-х гг. до н. э. удалось разгромить господствовавший во всей Северной Фессалии род Алевадов и объединить под своей властью значительную часть страны.

Его преемник Язон (390-370 гг. до н. э.), отличавшийся богатырским сложением, железной выносливостью, незаурядным умом и беспредельным честолюбием, сумел овладеть южной частью Фессалии с городом Фарсалом и заставил провозгласить себя тагосом всей страны (374 г. до н. э.). Пенесты привлечены были им к выполнению государственных повинностей и обложены податью. Организованное всеобщее фессалийское ополчение состояло из 20 тыс. гоплитов, 8 тыс. всадников и множества легковооруженных пельтасов. На свои личные средства Язон содержал 6 тыс. иностранцев-наемников, с которыми ежедневно проделывал военные упражнения, причем сам, в полном вооружении, всегда был впереди них и на маневрах, и в сражении.

У Язона были, по словам Ксенофонта, очень широкие планы. Чтобы построить флот более сильный, чем афинский, он собирался завоевать Македонию, так как эта страна была богата строительным материалом, а обилие фессалийских пенестов давало возможность набрать любое число гребцов и матросов, которых легко будет прокормить на избытки фессалийского хлеба — «не то что афинянам, принужденным покупать его от других».

Он мечтал будто бы уже не только о завоевании всей Греции, но и о походе на Персию: «Персидский царь богаче всех людей на свете, но мне кажется, что его легче покорить, чем Грецию; мне известно, что весь персидский народ, исключая одного человека, это — толпа рабов, чуждая гражданских добродетелей; известно, что царь был доведен до края гибели сравнительно незначительными отрядами, шедшими под начальством Кира и Агесилая».

Со Спартой, которая претендовала на господство в Фессалии, Язон был во враждебных отношениях и выступал пока как союзник Беотии и Афин. Таким образом, и Северная Греция начинала в лице этого нового Фессалийского государства играть все более и более активную роль.

Игнорируя усиление этих ранее отсталых государств Греции и принимая во внимание только свои налаживающиеся отношения с Афинами, Спарта спешила использовать обнаружившуюся на конгрессе 371 г. до н. э. изоляцию Беотии и свести с ней свои старые счеты. «Точно рок вел лакедемонян к гибели», — так даже Ксенофонт принужден был характеризовать эту безрассудно-упрямую, осужденную опытом последних лет агрессивную политику спартанской олигархии, возглавляемой Агесилаем.

Уже в самой Спарте раздавались голоса против нее, ею тяготились союзники, не согласен был с ней и второй царь Клеомброт, за что противники называли его «доброжелателем фиванцев». И все же как раз армия Клеомброта, стоявшая в это время в Фокиде, получила приказ вторгнуться в Беотию и «добиться восстановления автономии беотийских городов», т. е. ликвидации Беотийского союза. Это произошло всего на двадцатый день после подписания мирного договора в Спарте.

Однако на этот раз беотийцы по настоянию Эпаминонда не уклонились от решающего сражения и вступили в бой даже до прибытия на помощь своего союзника Язона. Битва произошла 5 августа 371 г. близ беотийского города Левктры, в Феспийской области, и беотийское ополчение, численностью всего 7000 бойцов, одержало здесь победу над «непобедимой» спартанской армией, в которой было не менее 10 000 воинов.

Убито было 400 спартиатов из числа 700 и 1000 из 2550 лакедемонян (периэков); погиб сам царь Клеомброт почти со всем своим штабом; напротив, потери союзников-пелопоннесцев были незначительны, так как они сражались неохотно. Героем дня был Эпаминонд, взявший на себя главнокомандование и впервые применивший здесь свой косой строй: построенные в 50 рядов отборные беотийские воины, со «священной дружиной» впереди, врезались, «как триера своим тараном», в главную часть (правый фланг) растянутого боевого расположения противника (спартанцы стояли всего в 12 рядов) и вызвали тем отступление всей его армии.

Только боевая закалка спартанских гоплитов дала им возможность отойти с поля боя в относительном порядке и избежать полного разгрома. Спасло их и посредничество подоспевшего Язона, помешавшего беотийцам полностью использовать их победу, чтобы не допустить излишнего, по его мнению, усиления беотийцев и их перевеса над спартанцами. Но этой битвой навсегда рассеян был мираж спартанской непобедимости; в битве проявилась неспособность рутинной спартанской боевой тактики противостоять смелым нововведениям греческой военной мысли.

MaxBooks.Ru 2007-2018