Знаки и чудеса

Начала дешифровки месопотамских клинописей


Дешифровка клинописи древних персов была практически завершена. Но сама-то она оказалась лишь началом, первым шагом в решении проблемы. Она только давала возможность проникнуть в клинопись в собственном смысле этого слова.

В сущности, древнеперсидское письмо является, так сказать, «поздним вырождением», сокращенной системой подлинной клинописи, системой, приспособленной для практического использования в условиях иранских языков. Древнеперсидское письмо не имеет почти ничего общего с подлинной клинописью (конечно, за исключением клина).

Почти ничего, ибо полностью оно от своих предков не отреклось, да и вспомогательные приемы для написания гласных выдают его происхождение от слогового письма.

Напомним, что уже первые копировщики увидели в Бехистунской надписи три системы письма и предполагали наличие трех различных языков, что из этих систем простейшей ученые с самого начала считали алфавитную, а более сложными — слоговую и идеографическую, основываясь при этом на подсчете числа знаков в каждой из них.

С дешифровкой древнеперсидской части надписи был получен ключ и к чтению двух остальных.

Почему же все-таки великие цари персов обращались к миру на трех языках? И на каких языках? Историческая обстановка, в которой были составлены эти надписи, имеет, правда, лишь отдаленное сходство с ситуацией, обусловившей появление Розеттского камня.

Прародиной клинописи, как мы ныне знаем, является Месопотамия, или Двуречье, — область, расположенная между Тигром и Евфратом и относящаяся ныне к Иракской Республике. Ее древнейшие культуры — вначале шумерская, позднее вавилоно-ассирийская (известная также под общим названием аккадской) — распространяли свое влияние на Восток и Запад.

О западных сферах этого влияния мы еще поговорим в дальнейшем. Что же касается Востока, то здесь связь с шумерской, а затем и вавилонской культурой поддерживала в первую очередь лежавшая в юго-западном Иране область (позднее государство) Элам со столицей в Сузах (поэтому в течение длительного времени говорили «сузианский» или «сузский» вместо «эламский»).

Уже довольно рано эламиты переняли у жителей Двуречья клинопись, а вместе с ней и аккадский, то есть вавилоно-ассирийский язык. Однако в последующее время и сам эламский язык удостоился чести быть увековеченным в чуждой эламитам вавилонской клинописи (этот язык — не индоевропейский и не семитский — еще и поныне изучен недостаточно). Когда же в I тысячелетии до нашей эры персы через Армению вторглись в Иран, то первым культурным центром, с которым они столкнулись и под влияние которого подпали, был как раз Элам.

Поначалу персы, найдя в Эламе уже сложившееся к тому времени административное управление, сохранили в своих интересах язык и письменность страны. (Творческая работа по созданию собственной системы письма завершилась только ко времени правления Дария Великого.) Вот на этом-то эламском (точнее — новоэламском) языке, древнейшем официальном языке Персидского царства, и составлена вторая версия Бехистунского текста.

А третья, вавилонская? Поздневавилонское халдейское царство со времени его завоевания Киром Великим в 539 году до нашей эры вошло в состав мировой Персидской державы. Его язык стал третьим официальным языком государства, и, следовательно, то, что объявлялось всей державе, должно было быть составлено на этих трех языках.

Дешифровка эламской части надписи, хотя и была связана с преодолением известных трудностей, все же, казалось, обещала более быстрый успех, нежели дешифровка, на первый взгляд, совершенно запутанной, вавилонской. Подсчет дал в итоге 111 эламских знаков, что с абсолютной точностью указывало на слоговой, а уж никак не алфавитный и тем более идеографический характер письма.

Первая попытка Гротефенда внесла по крайней мере одну ясность в эту картину хаотического нагромождения знаков, среди которых не было даже словоразделителя.

В массе знаков ему удалось отыскать детерминатив мужского имени собственного — немой пояснительный знак в форме вертикального клина, ставившийся перед именем (а не после него, как в египетском). И эта поздняя работа Гротефенда свидетельствует о большой остроте ума уже старого исследователя.

Датчанин Нильс Людвиг Вестергаард, посланный в Иран в 1843 году для копирования надписей, трудился над самостоятельно добытым материалом — перечнем названий стран, скопированным со скалы, скрывающей могилу Дария в Накш-и Рустем. Ему же первому удалось протранскрибировать отрывок из одной эламской надписи. В его глазах письменность представлялась частью алфавитной, частью силлабической, а в составленный им список, содержавший около 85 знаков, по ошибке попало и несколько детерминативов, которые он не смог опознать. Язык он считал мидийским.

Поскольку и здесь при попытках дешифровки исследователи отталкивались, естественно, от собственных имен, основа для успешного продвижения вперед была разом укреплена и расширена, когда уже названный нами профессор Эдвин Норрис опубликовал в 1853 году эламскую версию Бехистунской надписи. До тех пор было известно около 40 собственных имен, теперь же перед исследователями предстало сразу 90. Надо прямо сказать, что дело издания текста оказалось в самых надежных руках.

Работа этого человека вообще отличалась прямо-таки сверхъестественной точностью и основательностью: так, во время печатания древнеперсидского текста Роулинсона (Норрис, кстати, сам набросал необходимые новые печатные знаки к этому тексту), ему удалось высмотреть ошибки в роулинсоновских копиях (оригинала которых он никогда не видел), обнаружить дефектные места и сделать все корректурные исправления! Когда Роулинсон ошибочно выпустил из текста целую строку, острый глаз Норриса в далеком Лондоне немедленно обнаружил пропуск; на это он обратил внимание исследователя, и позднее, сравнив корректуры Норриса с оригиналом, Роулинсон убедился, что они в точности совпадают!

MaxBooks.Ru 2007-2015