Знаки и чудеса

Начала дешифровки месопотамских клинописей - страница 2


Таков был этот лондонский профессор Норрис, родившийся в 1795 году в Таунтоне и до 20 лет изучивший армянский и некоторые родственные ему языки, а также несколько европейских. Приходилось торопиться, ибо его ждала — как и Роулинсона, как и многих других людей той же закалки — могучая организация, постоянно нуждавшаяся не только в отъявленных головорезах и авантюристах, которых она и сама взращивала с большой заботой, но и в людях умственного труда, — Ост-Индская компания.

В возрасте 23 лет Норрис поступил к ней на службу. Здесь он изучает индийские, африканские и полинезийские языки. В 1838 году благодаря своим необычайным знаниям он становится помощником секретаря (assistant-secretary) Королевского Азиатского общества в Лондоне. В качестве такового он и получил первую статью Роулинсона, посланную в это общество. Норрис ослеплен новой перспективой: он погружается в изучение древнеперсидского и родственных ему языков.

И когда появляется подготовленное им образцовое издание эламской версии Бехистунской надписи (с переводом), оно знаменует собой уже вторую веху в его научной деятельности. Первую веху он установил еще за 8 лет до этого, дешифровав в 1845 году — совершенно самостоятельно — наскальную надпись Ашоки в Капуре ди Гири.

Чтобы дополнить образ этого необычайного человека, добавим вскользь, что в течение ряда лет он пересылал Роулинсону все труды по клинописи со своими мудрыми комментариями и таким образом очень помогал работе последнего; что он не просто знал несколько африканских языков, но и владел ими; что он вместе с тем издавал древние корнские тексты и писал о трагической судьбе этого языка (корнский язык — окончательно вымерший к 1800 году кельтский язык Корнуолла, недалеко от которого родился сам Норрис).

Однако вернемся к эламскому языку. При обработке материала Норрис черпал из богатой сокровищницы собственных имен, которые позволили определить большую часть эламских слоговых знаков. Кроме того, для исследования значений слов и их грамматических форм пригодилась и древнеперсидская версия.

Здесь мы приводим образец новоэламского письма, скопированного с Бехистунской скалы. Это одна из приписок, которыми сопровождаются изображения отдельных фигур на рельефе, в данном случае — фигура низвергнутого Гауматы.

К сожалению, эламский язык и до нынешнего дня остается своего рода пасынком ассириологии; исследован он еще не до конца. Думается, злой рок преследовал этот язык еще в то время, когда основная задача заключалась в его сохранении, ибо мы не обладаем ни одним памятником эламитского письма от послеахеменидской эпохи, хотя и можно предполагать, что язык этот продолжал служить средством живого общения до конца I тысячелетия нашей эры.

Но оставался еще один орешек, самый крепкий из тех, что подсунули исследователям ахеменидские надписи. Вначале вавилонская клинопись, напоминая неприступную крепость, упорно сопротивлялась всем попыткам дешифровок. Однако по мере того как осаждающие приближались к ней ближе и ближе, она все заметнее теряла свой грозный вид, но зато все более превращалась в запутаннейший лабиринт.

По внешнему виду различают следующие периоды развития шумеро-вавилоиской клииопнси:

1. От возникновения до Маништусу, царя Аккада и Киша (примерно от 3000 (?) до 2250 г. до н.э.).

2. От Маништусу до Гудеа, царя Лагаша (примерно от 2250 до 2050 г. до н. э.).

3. Период Третьей династии Ура (примерно от 2050 до 1900 г. до н. э.).

4. Период династии Хаммурапи, царя Вавилоиа (примерно от 1900 до 1500 г. дои. э.).

5. Период господства касситов (1500—1200 гг. до н. э.).

6. Период ассирийского владычества (1200—600 гг. до н. э.).

7. Нововавилонский период (600—540 гг. до н. э.).

Правда, уже в течение довольно длительного времени отмечали, что письмо третьей версии было идентично письменности на вавилонских памятниках, которые доставлялись в Европу во все возрастающем количестве.

Первым европейцем, увидевшим в знаках, нанесенных на глиняные цилиндры, кирпичи и черные камни, настоящую письменность, был аббат Бошамп, генеральный викарий Вавилонии, объездивший ее в 1781—1785 годах. Один такой кирпич он переслал в Париж своему другу аббату Бартелеми. И все же толчок исследованиям в области вавилонской письменности неожиданно был дан совсем с другой стороны, на что мы уже имели случай намекнуть выше.

В 1839 году, через несколько лет после трагической кончины молодого Клаудиуса Рича, его вдова опубликовала дневник своего мужа и сделанные им копии. А еще через год за их изучение взялся известный французский востоковед Юлиус Моль. И чем глубже вчитывался он в этот дневник, с захватывающим интересом рассматривая копии древних надписей, тем больше поддавался их чарам.

Постепенно возникало предположение, перешедшее затем в уверенность: Рич нашел Ниневию, и того, кто вонзит здесь свой заступ, ждет археологическая добыча, которая превзойдет все самые смелые ожидания!

Юлиус Моль был высокопочитаемым специалистом в своей области и имел известное влияние в правительственных кругах. По его побуждению французское правительство назначило в Мосул вице-консула с самым категорическим предписанием собирать рукописи и предметы старины. Этим вице-консулом был врач из Турина Поль Эмиль (Паоло Эмилио) Ботта, тот самый Ботта, который в течение нескольких недель раскопал в Хорсабаде прекрасный дворец ассирийского царя Саргона II.

Описание нимрудского холма, данное Ричем, не оставляло в покое и другого человека, земляка Рича, дважды посетившего эти места между 1840 и 1842 годами. Недолго думая этот многообещающий юноша — без имени и средств — обратился прямо к британскому посланнику при Высокой Порте, сэру Стрэтфорду Каннингу, который не только выхлопотал для него султанский фирман на ведение раскопок, но и поддержал его материально, выделив для этой цели небольшую сумму денег. Доверие было вознаграждено с избытком — этим юношей был Генри Остин Лэйард, известность которого как человека, раскопавшего Нимруд, вскоре превзошла известность Ботта.

MaxBooks.Ru 2007-2015