История чтения

Книжный червь


Какие знакомые движения: достать очки из футляра, протереть их платком, краем одежды или концом галстука, водрузить на нос и поправить дужки, прежде чем взглянуть на ставшую четкой страницу перед вами. Потом приподнять или, наоборот, опустить на кончик носа, чтобы добиться нужной резкости, а через некоторое время снять и потереть лоб между бровями, крепко зажмурившись, чтобы отогнать манящий текст. И наконец, последнее: снять их, сложить и пристроить между страницами книги, чтобы отметить то место, где вы прекратили чтение, собираясь идти спать.

В христианской иконографии святая Люсия чаще всего изображается с подносом, на котором лежат ее глаза; так и очки — это тс же глаза, которые читатели с плохим зрением могут снимать и надевать по желанию. Это съемная функция тела, маска, через которую мы видим мир, ваше личное насекомое, вроде ручного богомола. Они скромно усаживаются, скрестив дужки, на стопке книг или терпеливо стоят на замусоренном столе, они стали эмблемой читателя, знаком его присутствия, символом его искусства.

Страшно даже вообразить, сколько столетий читатели, сощурившись, вглядывались в туманные контуры текста, и можно представить себе, какое облегчение они испытали после появления очков, когда внезапно получили возможность почти без усилий видеть печатную страницу. Шестая часть человечества страдает близорукостью; среди читателей доля близоруких гораздо выше и приближается к 24 процентам. Аристотель, Лютер, Сэмюэль Пипс, Шопенгауэр, Гёте, Шиллер, Китс, Теннисон, доктор Джонсон, Александр Поуп, Кеведо, Вордсворт, Данте Габриэль Россетти, Элизабет Барретт Браунинг, Киплинг, Эдвард Лир, Дороти Ли Сейере, Унамуно, Рабиндранат Тагор, Джеймс Джойс — у всех было плохое зрение.

Состояние многих из них постоянно ухудшалось, и существенное количество знаменитых читателей, начиная с Гомера и Мильтона и заканчивая Джеймсом Тербером и Хорхе Луисом Борхесом, полностью ослепли к старости. Борхес, который начал терять зрение после тридцати и был назначен директором Национальной библиотеки Буэнос-Айреса в 1955 году, когда уже полностью ослеп, писал о горькой судьбе читателя, которому в один прекрасный день было даровано царство книг.

Борхес сравнивал судьбу этого читателя в расплывчатом мире, «полускраденным золою, похожею на сон и на забвенье», с судьбой царя Мидаса, обреченного умереть от голода и жажды в окружении еды и питья. В одном из фильмов телесериала «Сумеречная зона» описан такой Мидас, ненасытный читатель, единственный из всего человечества, переживший ядерную катастрофу. Все книги мира в его распоряжении, но случайно он разбивает очки.

До изобретения очков примерно четверти всех читателей приходилось читать только тексты, написанные огромными буквами. На глаза средневековых читателей падала почти непереносимая нагрузка: летом комнаты, где они пытались читать, специально затемняли, чтобы спастись от жары; зимой там царил естественный полумрак, потому что окна, которые специально делали маленькими, чтобы они защищали от ледяного ветра, почти не пропускали света.

Средневековые писцы постоянно жаловались на условия, в которых им приходилось работать, и часто записывали свои жалобы на полях книг. Вот, например, одна из них, оставленная в середине XIII века неким Флоренцио, о котором мы не знаем почти ничего, если не считать имени и этого скорбного описания: «Это тяжкий труд. Он гасит свет очей, сгибает спину, сдавливает ребра и внутренности, порождает боль в почках и тягость во всем теле». А читателям с плохим зрением приходилось еще хуже; Патрик Тревор-Ропер предполагал, что они, возможно, лучше чувствовали себя по ночам, «потому что темнота уравнивает всех».

В Вавилоне, Риме и Греции у читателей с плохим зрением фактически не было другого выхода, кроме как просить других, обычно рабов, читать им книги вслух. Некоторые обнаруживали, что видят лучше, когда смотрят на текст сквозь прозрачный камень. Рассказывая о свойствах изумрудов, Плиний Старший отмечал, что близорукий император Нерон любил наблюдать за боями гладиаторов через изумруд. Мы не знаем, помогал ли камень разглядеть подробности или просто придавал всему зеленоватый оттенок, точно известно лишь, что и в Средние века такие ученые, как Роджер Бэкон и его учитель Роберт Гроссетест, упоминали о ценных свойствах драгоценных камней.

Впрочем, не многие читатели обладали драгоценными камнями. Большинство из них были обречены всю жизнь полагаться на чтецов или медленно и мучительно напрягать мышцы собственных глаз, чтобы устранить дефект. И наконец, в конце XIII века жизнь читателей с плохим зрением переменилась.

Мы не знаем точно, когда именно произошла эта перемена, по 23 февраля 1306 года с кафедры церкви Санта- Мария Новелла во Флоренции Джордано да Ривалто Пизанский обратился к своей пастве с проповедью, в которой напомнил прихожанам, что очки — «одно из полезнейших приспособлений в этом мире» — были изобретены уже около двадцати лет назад. Он добавил: «Я видел человека, который ранее прочих изобрел и смастерил очки, и я говорил с ним».

Нам ничего не известно об этом замечательном изобретателе. Возможно, им был современник Джордано, монах по имени Спина, о котором говорили, что «он делает очки и бесплатно обучает этому искусству других». Возможно, он был членом гильдии венецианских стекольщиков, где искусство изготовления очков было известно уже в 1301 году, поскольку в одном из правил гильдии этого года была описана процедура для всякого, «кто захочет сделать очки для чтения». А может быть, это сделал некий Сальвино Дельи Армати, на надгробии которого в церкви Санта-Мария Маджоре во Флоренции все еще видны слова «изобретатель очков» и «да простит ему Господь грехи его, 1317».

Еще один кандидат — Роджер Бэкон, которого мы уже упоминали как составителя каталогов и которого Киплинг в своем рассказе сделал свидетелем использования арабского микроскопа, тайком привезенного в Англию художником. В 1268 году Бэкон написал: «Если посмотреть на буквы или иные мелкие объекты через стеклянную или хрустальную линзу в форме меньшего сегмента сферы, обратив ее выпуклой стороной к глазу, буквы будут казаться больше и видны четче. Такой инструмент полезен каждому». Четыре века спустя Декарт все еще славил изобретение очков: «Все в нашей жизни зависит от чувств, а поскольку зрение, безусловно, самое всеобъемлющее и самое благородное из них, нет никаких сомнений в том, что изобретение, служащее его улучшению, есть одно из полезнейших изобретений». Одно из самых ранних изображений очков встречается на портрете кардинала Гуго де Сен-Шер Прованского, написанном в 1352 году художником Томмазо да Модена. На портрете кардинал в полном облачении сидит за столом, переписывая что-то из книги, которая стоит на полке справа от него. Очки, так называемые «зрительные стекла», состояли из двух круглых линз в толстой оправе, соединенных шарниром над переносицей, чтобы их можно было регулировать.

И все же до XV века очки для чтения оставались роскошью; они стоили дорого, и сравнительно немногие нуждались в них, поскольку и книги мало у кого были. После изобретения печатного пресса, когда популярность книг относительно возросла, вырос и спрос на очки; в Англии, например, бродячие торговцы ездили из города в город, предлагая «дешевые континентальные очки». Изготовители оправ и линз появились в Страсбурге в 1466 году, через одиннадцать лет после публикации первой Библии Гуттенберга; до Нюрнберга они добрались в 1478-м, а до Франкфурта в 1540 году. Вполне возможно, что распространение очков и улучшение их качества привело к увеличению количества читателей, которые стали покупать больше книг, — и в результате очки стали ассоциироваться с интеллектуалами, библиотекарями, учеными.

Начиная с XIV века очки использовались в живописи, чтобы подчеркнуть ученость и мудрость персонажа. На многих картинах, посвященных успению Девы Марин, лекари и мудрецы, окружающие ее смертное ложе, изображаются в разнообразных очках; на картине «Успение» неизвестного художника XI века, хранящейся в монастыре Нойбург в Вене, пару очков пририсовали несколько столетий спустя, снабдив ими белобородого старца, которому более молодой человек показывает какой-то толстый фолиант. Подразумевалось, очевидно, что даже мудрейшие из ученых не обладали такой мудростью, чтобы исцелить Деву Марию и изменить ее судьбу.

В Греции, Риме и Византии ученый-поэт, изображавшийся с табличкой или со свитком, — считался идеалом, причем роль эта предназначалась только для смертных. Боги никогда не утруждали себя литературой; греческие и латинские боги с книгами не изображались. Христианство было первой религией, представлявшей своего бога с книгой, а начиная с середины XIV символическая христианская книга сопровождалась еще одним образом — очками. Христос и Бог Отец слишком совершенны, чтобы допустить, что они близоруки, но Отцы Церкви — святой Фома Аквинский, Блаженный Августин и древние авторы, принятые католическим каноном, Цицерон, Аристотель — иногда изображаются с ученой книгой и в очках, свидетельствующих о премудрости.

К концу XV века очки превратились в обыденный предмет и стали символизировать не только престижность чтения, но и последствия злоупотребления им. Большинству читателей и тогда и теперь приходилось смириться с унижением, когда об их занятии отзывались как о чем-то предосудительном. Я помню, как смеялись надо мной не то в шестом, не то в седьмом классе за то, что я сидел за партой и читал. В конце концов, я оказался на полу, очки в одном углу, книга в другом. «Тебе бы все равно не понравилось», — говорили мои двоюродные братья: они видели мою заваленную книгами спальню и были уверены, что я не захочу пойти с ними в кино на очередной вестерн.

Моя бабушка, заставая меня за чтением воскресным вечером, только вздыхала: «Только и знаешь, что фантазировать», — потому что моя пассивность казалась ей бессмысленным ничегонеделанием и преступлением против жизнелюбия. Вялый, хилый, надменный, педантичный, элитарный — вот некоторые из эпитетов, которые, в конце концов, стали ассоциироваться с рассеянным ученым, близоруким читателем, книжным червем, «ботаником». Закопавшегося в книгах, изолировавшегося от мира фактов и плоти, высокомерного по отношению к тем, кто не знаком с миром слов, хранящихся в пыльных обложках, читателя-очкарика, который притворяется, что ему известно то, что от других Господь скрыл в своей мудрости, считали дураком, а его очки стали символом интеллектуальной заносчивости.

В феврале 1494 года, во время знаменитою карнавала в Базеле, молодой доктор юриспруденции Себастьян Брант опубликовал маленький сборник аллегорических стихов на немецком под названием «Корабль дураков». Его ожидал сокрушительный успех: за первый год книга переиздавалась трижды, а в Страсбурге, на родине Бранта, предприимчивый издатель, торопясь получить свою долю прибыли, заказал никому доселе не известному поэту еще четыре тысячи строк, чтобы вставить их в книгу.

Брант пробовал жаловаться на плагиат, но все напрасно. Два года спустя Брант попросил своего друга Жака Лоше, профессора поэтики в университете Фрайбурга, перевести книгу на латынь. Лоше так и сделал, но изменил порядок глав и добавил кое-что от себя. Но как бы ни меняли исходный текст Бранта, книгу продолжали читать даже в XVII веке. Своим успехом книга в большой степени была обязана гравюрам, многие из которых создал двадцатидвухлетний Альбрехт Дюрер.

И все же главную роль в триумфе книги сыграл сам Брант. Он методично описал все глупости или грехи современного ему общества, от адюльтера и азартных игр до безверия и неблагодарности, используя самые свежие примеры: так, открытие Нового Света, имевшее место всего за два года до этого, упоминается в середине книги как образец глупости любопытства. Дюрер и другие художники предлагали читателям Бранта вполне узнаваемые образы новых грешников, но это сам Брант описал иллюстрации, которые должны были сопровождать его текст.

Одна из этих иллюстраций, первая после фронтисписа, изображала глупость ученого. Читатель, открывавший книгу Бранта, видел портрет его самого — человека, сидящего в кабинете в окружении книг. Книги повсюду: на полках за его спиной, на письменном столе и во всех ящиках стола. Человек нахлобучил ночной колпак (чтобы скрыть ослиные уши), но колпак шута с бубенцами висит у него за спиной, а в правой руке у него метелка для пыли, которой он машет на мух, пытающихся сесть на его книги. Он и есть «книжный дурак», человек, глупость которого состоит в том, что он зарывается в книги. На носу у него пара очков.

Эти очки обвиняют его: вот тот, кто не видит мир напрямую, а полагается на мертвые слова на печатной странице. «На корабле, как посужу, — говорит глупый читатель Бранта, — недаром первым я сижу. Скажите: Ганс-дурак, и вмиг вам скажут: А! Любитель книг! Хоть в них не смыслю ни аза, пускаю людям пыль в глаза». Он признается, что в компании ученых мужей, цитирующих умные книги, обычно говорит: «Пороюсь в книгах дома»; он сравнивает себя с Птолемеем II Александрийским, который собирал книги, но не знания. Благодаря книге Бранта образ глупого очкастого ученого быстро стал общим местом; уже в 1505 году на иллюстрации к «Defidc concubinarum» Олеария за таким же столом сидит осел, на носу у него очки, в копыте мухобойка. Из большой книги он читает рассевшимся перед ним ученикам-животным.

MaxBooks.Ru 2007-2015