История чтения

Обучение чтению


Чтение вслух, чтение про себя, возможность удерживать в памяти целые библиотеки слов — каким-то образом мы овладеваем этими способностями. Но прежде, еще до того, читатель должен научиться распознавать знаки, с помощью которых принято общаться в его среде, другими словами, он должен научиться читать.

Клод Леви-Стросс рассказывает, что, когда он жил среди бразильских индейцев намбиквара, его хозяева, увидев, как он пишет, забрали у него карандаш и бумагу, начиркали, подражая ему, несколько значков, и потребовали, чтобы он «прочел» то, что они написали. Намбиквара полагали, что написанное ими для Леви-Стросса тоже должно иметь какое-то значение. А самому Леви-Строссу, который учился читать в европейской школе, идея о том, что система коммуникации немедленно должна стать понятной любому человеку, казалась абсурдной. Методы, с помощью которых мы учимся читать, и не только, воплощают традиции общества в том, что касается грамоты: передача информации, иерархия знаний и власти — они также определяют и лимитируют те области, в которых мы будем применять свою способность читать.

Я год жил в Селесте, маленьком французском городке в двадцати милях от Страсбурга, в самом центре Эльзаса, между Рейном и Вогезами. Там в маленькой муниципальной библиотеке были две большие, исписанные тетради. В одной было 300 страниц, в другой 480; бумага обеих пожелтела от времени, но записи, сделанные разноцветными чернилами, все еще на удивление четки. В какой-то момент владельцы тетрадей переплели их для пущей сохранности, но вначале это были просто пачки сложенных листов бумаги, скорее всего купленные у книготорговца на одном из местных рынков.

Сейчас они выставлены на обозрение посетителей библиотеки; как гласит специальная табличка, это тетради двух студентов, посещавших латинскую школу Селесты в самом конце XV века, с 1477 по 1501 год, — Гийома Гизенхайма, о котором неизвестно почти ничего, кроме того, что нам может сообщить его тетрадь, и Беатуса Ренануса, который стал знаменитым гуманистом и издал немало трудов Эразма Роттердамского.

В Буэнос-Айресе во время обучения в начальных классах у нас тоже были тетради «по чтению», где мы аккуратно писали от руки и старательно рисовали цветные иллюстрации. Наши столы и скамьи были соединены друг с другом чугунными скобами и выстроены в длинные ряды, ведущие (куда же без символа власти?) к учительскому столу, поднятому на деревянную платформу, за которым поблескивала доска.

На каждом столе было углубление для белой фарфоровой чернильницы, куда мы макали металлические перья; нам не разрешалось использовать шариковые ручки до третьего класса. Если столетия спустя какой-нибудь дотошный библиотекарь захочет выставить эти наши тетради под стеклом как некие драгоценные предметы, что узнает из них посетитель?

По конспектам патриотических текстов он догадается, что преподаватели знакомили нас скорее с политической риторикой, чем с красотами литературы; по нашим иллюстрациям поймет, что мы учились превращать эти тексты в слоганы (лозунг «Мальвинские острова принадлежат Аргентине» проиллюстрирован двумя руками, обхватившими пару островов; «Наш флаг — символ нашего отечества» — тремя цветными ленточками, развивающимися на ветру). Наблюдатель поймет, что нас учили читать не ради удовольствия и не ради знаний, а лишь для того, чтобы проще было отдавать приказы. В стране, где уровень инфляции достигал 200 процентов в месяц, это был единственный способ читать басню о Стрекозе и Муравье.

В Селесте было несколько разных школ. Латинская школа существовала с XIV века, находилась в здании, принадлежавшем церкви и содержалась за счет городского суда и паствы. Вначале школа, которую посещали Гизенхайм и Ренанус, занимала дом на Марш-Верт, прямо перед церковью Сен-Фуа, построенной в XI веке. В 1530 году престиж школы возрос, и она переехала в более вместительное здание, напротив церкви Сен-Жорж (XIII век) — двухэтажный дом, на фасаде которого помещена чудесная фреска с изображением девяти муз, плещущихся в священном источнике Ипокрены на горе Геликон. После переезда школы улица была переименована из Лоттенгассе в Бабилгассе, из-за постоянного бормотания студентов. Я жил неподалеку.

С начала XIV века в источниках содержатся упоминания о двух немецких школах в Селесте; в 1686 году, спустя тринадцать лет после того как город перешел в собственность Людовика XIV, открылась первая французская школа. В этих школах учили читать, писать и петь на родном языке, а также немного считать. Школы были открыты для всех. В контракте о приеме в одну из немецких школ, датируемом 1500 годом, говорится, что учитель будет наставлять «членов гильдий и прочих, достигших двенадцати лет, а также детей, не способных посещать латинскую школу, как мальчиков так и девочек». В латинскую школу, в отличие от немецкой, учеников принимали с шести лет, и посещали они школу до тринадцати или четырнадцати лет, когда уже могли поступать в университет. Некоторые становились помощниками учителя и оставались в школе до двадцати лет.

Хотя латынь оставалась языком чиновничества, богословия и учености в большей части Европы до XVII века, уже в начале XVI-го европейские языки начали набирать силу. В 1521 году Мартин Лютер начал публикацию Библии на немецком; в 1526-м Уильям Тиндейл привез перевод Библии на английский в Кёльн и Вормс, вынужденный под страхом смерти покинуть Англию; в 1530 году в Швеции и Дании вышли правительственные указы, предписывающие читать в церкви Библию на местных языках. Однако во времена Ренануса латынь играла важнейшую роль не только для католической церкви, где священники должны были проводить службы только на латыни, но и в таких университетах, как Сорбонна, где как раз и хотел учиться Ренанус. Поэтому на латинские школы в то время был большой спрос.

Школы, как латинские, так и все прочие, вносили некоторую упорядоченность в безумную жизнь студентов позднего Средневековья. Поскольку образование в то время рассматривалось как «третья сила», нечто среднее между церковью и государством, начиная с XII века студенты пользовались некоторыми официальными привилегиями. В 1158 году император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса освободил их от уголовной ответственности перед мирскими властями, за исключением серьезных преступлений, и гарантировал безопасность во время путешествий. Привилегия, дарованная французским королем Филиппом Августом в 1200 году, категорически запрещала парижской полиции сажать их в тюрьму. И начиная с Генриха III все английские монархи гарантировали неприкосновенность студентам Оксфорда.

За обучение в школах студенты должны были платить, причем плата зависела от качества жилья, где поселялись студенты, и стоимости питания. Если студенты не могли платить, они должны были поклясться, что находятся «без средств к существованию», и иногда им выплачивали стипендию из государственных денег. В XV веке бедные студенты составляли 18 процентов от общего числа студентов в Париже, 25 процентов — в Вене и 19 процентов — в Лейпциге. Итак, привилегированные, но нищие, жаждущие отстаивать свои права, но не вполне понимающие, на что им жить, тысячи студентов наводнили страну, воруя и прося подаяния.

Некоторые выдавали себя за прорицателей или магов, торговали чудодейственными зельями, предсказывали затмения и катастрофы, вызывали духов, обучали молитвам, спасающим души из чистилища, давали советы, как сохранить посевы от градобития и скотину от мора. Другие называли себя потомками друидов, хвастались, что побывали на таинственной Горе Венеры в Германии, где их обучали тайным искусствам; в знак своей избранности они носили на головах и плечах желтые капюшоны.

Многие бродили из города в город, прислуживая старым клирикам в обмен на обучение; учителей этих называли «bacchante», а их учеников «защитники» в Германии и «болваны» во Франции. И лишь те, кто был преисполнен решимости стать священниками или пойти на государственную службу, изыскивали средства, чтобы перестать странствовать и поступить в учебное заведение вроде латинской школы в Селесте.

Студенты, посещавшие латинскую школу Селесты, съезжались из разных уголков Эльзаса и Лотарингии, некоторые прибывали даже из Швейцарии. Молодые люди из семей аристократов или богатых буржуа (как было в случае с Беатусом Ренанусом) могли выбрать, поселиться ли им в пансионе под началом ректора и его жены, остановиться в доме у личного педагога или даже в одном из местных трактиров. Но тем, кто поклялся, что слишком беден, чтобы оплачивать обучение, было очень трудно найти стол и квартиру.

Швейцарец Томас Платтер, который прибыл в школу в 1495 году в возрасте восемнадцати лет, «ничего не зная, не будучи в состоянии даже читать Элия Доната — самый распространенный в Средние века учебник латинской грамматики и чувствуя себя среди младших студентов, «как курица среди цыплят», описывал в своей автобиографии, как он и его друг путешествовали в поисках знаний. «Достигнув Страсбурга, нашли мы там многих бедных студентов, которые сказали нам, что школа местная нехороша, но будто бы есть хорошая школа в Селесте. Мы направились в Селесту. По пути встретили мы благородного человека, который спросил: „Куда вы идете?” Услышав же, что мы направляемся в Селесту, не советовал он нам идти туда, ибо много было в городе бедных студентов, жители же города также были небогаты. Услышав это, заплакал мой товарищ горькими слезами, причитая: „Куда же нам идти?” Я утешил его, сказав: „Будь уверен, если в силах человеческих заработать на хлеб в Селесте, я сумею сделать это для нас обоих”».

Они оставались в Селесте несколько месяцев, но на Троицу «отовсюду приехали новые студенты, и не смог я уже добывать еду для нас обоих, и мы ушли в город Солер».

В любом обществе, где есть письменность, обучение чтению является чем-то вроде инициации, ритуализованным выходом из состояния зависимости и отсутствия информации. Обучаясь читать, ребенок через книги получает доступ к общей памяти и таким образом знакомится с общим прошлым. Например, у евреев в Средние века ритуал обучения чтению был тщательно разработан. На празднике Шавуот, посвященном получению Моисеем Торы из рук Божьих, мальчика, готового к посвящению, заворачивали в талес, молитвенный покров, и передавали из рук отца в руки учителя. Учитель усаживал мальчика к себе на колени и показывал ему грифельную доску, на которой был записан алфавит, несколько абзацев из Писания и фраза «Да будет Тора твоим занятием». Учитель произносил все написанное вслух, а ребенок повторял за ним. Потом доску мазали медом, и ребенок слизывал мед, поглощая, таким образом, и священные слова. Строки из Библии писали также на сваренных вкрутую очищенных яйцах и на медовом печенье — все это ребенок мог съесть после того, как вслух прочтет учителю надписи

Трудно обобщать, ведь слишком много веков и стран разделяют меня с той эпохой, но, судя по всему, в христианских обществах позднего Средневековья и раннего Возрождения обучение чтению и письму — вне церкви — являлось почти исключительной привилегией аристократии и (после XIII века) богатой буржуазии. Хотя даже тогда были аристократы и буржуа, которые полагали, что письмо и чтение — занятие только для нищего духовенства, большинство мальчиков и некоторых девочек, принадлежащих к этим классам, обучали грамоте очень рано.

Процесс обучения начинала нянька, если, конечно, сама умела читать. Именно поэтому к выбору няни в то время подходили очень ответственно, ведь она должна была не только кормить ребенка молоком, но и научить его правильно говорить. Великий итальянский ученый-гуманист Леон Баттиста Альберти, писавший между 1435 и 1444 годами, отмечал, что «заботу об очень маленьких детях следует поручать женщинам — няне или матери», и подчеркивал, что алфавит дети должны выучить как можно раньше. Дети учились читать фонетически, повторяя вслух буквы, на которые указывала мать или нянька. (Меня и самого учили именно так: моя няня вслух читала жирные буквы из старой английской книжки с картинками, а я должен был снова и снова повторять звуки.)

Образ матери-учительницы появляется в христианской иконографии настолько же часто, насколько редко встречается образ женщины-ученицы. Существует множество изображений Марии, держащей книгу перед младенцем Иисусом, и Анны, обучающей Марию, но никогда ни Христос, ни его мать не изображались учащимися писать или просто пишущими; предполагалось, что Христос читает Ветхий Завет, чтобы было крайне важно для подтверждения неразрывности Писания.

Квинтилиан, римский юрист I века из Северной Испании, который был наставником внучатых племянников императора Домицнана, написал 12-томный педагогический трактат «Institutio oratorio», который пользовался большой популярностью в эпоху Возрождения. В этом трактате говорится: «Некоторые утверждают, что детей не следует учить читать, покуда им не исполнится семи лет, ибо только начиная с этого возраста они могут извлекать для себя пользу из наставлений и сносить тяготы учения.

Однако я считаю более мудрыми тех, кто не советует позволять лениться разуму ребенка. Хрисипп, к примеру, хоть и считает, что до трех лет ребенок должен находиться во власти няньки, утверждает все же, что формирование разума ребенка входит в ее обязанности. Так почему же дитя, способное обучаться нормам морали, не может быть обучено также и грамоте?»

Но вот буквы выучены, и образованием мальчиков начинали заниматься учителя-мужчины (если семья могла себе это позволить), девочек же обучали матери. Хотя в XV столетии в большинстве богатых домов не трудно было создать подходящие условия для обучения, большинство ученых советовали учить мальчиков вдали от дома, в компании других мальчиков; с другой стороны, средневековые моралисты горячо спорили о преимуществах и недостатках образования — общественного или частности — для девочек.

«Не следует девочкам учиться писать и читать, ежели только им не предстоит стать монахинями, поскольку, войдя в возраст, они могут писать и получать любовные послания», — предупреждал аристократ Филипп де Новаре, но некоторые его современники не соглашались с ним. «Девочек нужно учить читать, чтобы они научились узнавать истинную веру и могли защитить себя от опасностей, угрожающей их душам», — заявлял Шевалье де Ла Тур Ландри. Девочек из богатых домов часто отсылали в школы учиться читать и писать обычно для того, чтобы подготовить их к монастырю. В аристократических семьях Европы встречались прекрасно образованные женщины.

До середины XV века преподавание в латинской школе Селесты было упрощенным и схематичным, поскольку следовало традициям схоластов. Схоластика — учение, разработанное в XII и XIII веках философами, для которых «мышление — это искусство, действующее по строжайшим правилам», — оказалась весьма действенным методом для примирения канонов веры с человеческим разумом, выразившимся в «гармонии среди разных мнений», которую, в свою очередь можно было использовать в качестве аргумента.

Но вскоре, однако, схоластика стала скорее способом сохранения новых идей, чем способом их синтеза. В исламе она помогала укрепить официальные догмы; поскольку исламисты не собирали специальных советов или синодов по этому поводу, мнение, устоявшее против всех возражений, стало ортодоксальным. В христианском мире принципы схоластики довольно существенно различались в разных университетах. Раннехристианские философы твердо следовали заветам Аристотеля — таким был, например, философ V века Боэций, чей труд «De consolatione philosophiae» (который перевел на английский Альфред Великий) в Средние века пользовался огромной популярностью.

Фактически метод схоластов представлял собой не что иное, как обучение студентов рассматривать текст согласно определенным официально принятым критериям, насильственным образом внушенным им. В отношении обучения чтению этот метод требовал от студентов скорее упорства, чем ума. В середине XIII века испанский король Альфонс Мудрый втолковывал: «Учителя должны показывать студентам свою ученость, читая им книги и помогая понять их лучшие качества; когда же те сами начнут читать, нужно продолжать обучение, покуда не будут прочитаны все начатые книги; находясь в здравии, учителя не должны просить других читать вместо них, если делается это не для того, чтобы оказать почесть читающему, а чтобы самому увильнуть от чтения».

В XVI веке метод схоластов был самым распространенным во всех университетах, а также приходских, монастырских и соборных школах Европы. Эти школы — предшественницы латинской школы Селесты начали возникать в IV и V веках, когда римская система образования пришла в упадок, и достигли своего расцвета в IX веке, когда Карл Великий приказал всем соборам и церквям создать школы для обучения духовных лиц чтению, письму, пению и счету.

MaxBooks.Ru 2007-2015